Модный стиль

Фoтoaппaрaт – мoи глaзa, грабки, xлeб нaсущный, мoя дoйнaя кoрoвa и двухстволка киллeрa, мoя рoскoшь, a тaкжe срeдствo пeрeдвижeния пo жизни. Дeлo в тoм, чтo я рaбoтaю, xвaтaя с вoздуxa тeксты и иллюстрируя иx фoтoгрaфиями (eстeствeннo, мoими сoбствeнными, тaк кaк снaбжaть мeня личным фoтoгрaфoм – нaклaднo для того рeдaкции).

Пoэтoму, кoгдa нa Мoнмaртрe кo мнe пoдoшли двa oгрoмныx пoлицeйскиx нeгрa и пoтрeбoвaли мoй фoтoaппaрaт (мoл, пoкaжитe-кa, чтo ваш брат тaм пoнaснимaли), я oшaлeлa через ужаса: там, в моей дорогущий «Соньке» – карта памяти, идеже около пятисот кадров с парижской выставки. А сызнова – около семисот кадров с брюссельской. И, неравно им вздумается, что я какой-никакой-нибудь промышленный шпион, в таком случае… Из чего я состряпаю предстоящий номер журнала?! Хотя, не осуди, а по какому праву я должна вы отдать МОЮ вещь? Автор этих строк – свободные люди, мы – в демократической стране, эгалитЕ, фратернитЕ, либертЕ и шабаш такое…

В общем, мысли работали в одиночку, а ноги – отдельно. Я не думала, безграмотный пятилась, не примеривалась и даже если сама не заметила, ровно круто развернулась и стартовала с места со скоростью восемьдесят тысяч лье в полоса.
Лена, беги!
Прямо, с грехом пополам левее и – вдоль по излучине тысячу однажды топтаной дорожки, обтекающей по левую сторону Сакре-Кёр.
Слава моему папе, лучшему бегуну постоянно и всюду! Слава его генам! Толки прекрасным башмакам фирмы «эго»! Популярность мне, презирающей каблуки и танкетки! Медные трубы лёгкой безымянной куртке, купленной мной вчера на Блошином рынке вслед за четыре с половиной евро – о ровно же лихо свистели и хлопали её полы бери ветру, просто крылья по (по грибы) спиной!
За мною без- поспевал ветер. Падали кисти с рук художников Монмартра, шмякались в обморочное состояние их верные «фиалки», тарахтели опрокинутые мольберты – и вишь она, цель и убежище, кафешка мосье Тире…
Лишь тут, уж на пороге, я осознала, что-что за мною – никакой погони.

Морока принцессы Ди

Сидя наоборот, Тире заботливо подливал ми сидр, качал головой и, похоже, за все годы нашего рука впервые был серьёзен.
- Не похоже ли это была скотленд-ярд. Ты не сумела бы убежать через настоящих полицейских. В свете угрозы терроризма они работают безбожно чётко и наверняка.
(Ох ужак этот мне квасной – виновата, сидровый! – галльский патриотизм! Нынешний пожилой Арамис гордится вполне всем французским – даже полицейскими.)
- А который же это был, на случай если не полиция? И чего им было недурно?
- Кто? Подонки, – пожал плечом Тире скажем, словно речь шла о самой обычной профессии. – Хапнули бы у тебя камеру и – приветик.
(Похоже, монмартрскими подонками симпатия тоже гордится.)
- Честно говоря, я думала, сие – чья-нибудь личная охрана, отслеживающая папарацци.
- Что? – моргалы Тире порскнули нехорошей искрой, предвещавшей корректный взрыв хохота. Ненадолго а хватило его серьёзности! Положим, раз уж проговорилась, обезуметь нечего.
- Я там одну парочку щёлкнула мало-помалу. Очень эффектные: сами коричневые, рослые, покрытие – белая.
- А-а-а, ну да, короче да… – Змей понизил рыканье до шёпота. – Иным часом не принцесса Ди со своим любовником – воскресли и загримировались?

До сего времени-таки у мсье Тире Бушона кого и след простыл чувства меры, поминутные гомерические стягивание и конвульсии – оптимальное состояние его физиологии. Ему в среднем привычно и комфортно, и плевал спирт на мнение окружающих.
Простились автор этих строк по обыкновению – как бы в лоне делом, как бы невольно. Скупо и по-мужски. Держи улице уже почти стемнело, а я данный) момент боялась естественного ночного оживления в порочной среде подонков.
- Ми пора в гостиницу. Завтра воздушное судно в Москву.
- Куда пора? Пришла еще. Лучше, чем здесь, нигде отнюдь не будет.
- Пока, Тире.
- Передумаешь – возвращайся.
Допустим да, ну да. Помню данный код доступа: Париж – очаг Земли, Монмартр – сердце Парижа, стоячка Тире – сердце Монмартра.
Вернусь, (само собой) разумеется, куда я денусь, мне бы только лишь нормально собраться, ничего безлюдный (=малолюдный) забыть и – самое главное – узнать на собственном опыте завтрашний самолёт. Всю дни летаю и всю жизнь боюсь.

Я сие никогда не полюблю!

Приемлемо не имея против вперерез себя лично, я лишь хочу подсказать себе, а заодно и всем, себя подобным, простую житейскую разумность: хочешь познать себя и помочь себя – вспомни о том, ЧТО не иначе ты ненавидишь. Прямо не долго думая, на данный момент. Ввиду этого что в ненависти, как и в любви, приоритеты меняются, этак что показания с этого прибора должно снимать почаще. А ненависть – в ПРИБОР, с которым лучше б уважительнее, безо всяких там дешёвок слыхать «положить с прибором».

Фокус в волюм, что реагируем мы вот то-то и есть на те раздражители внешней среды, паттерны которых заложены в нас самих: си получается некий обертоновый частица, позволяющий связаться с миром, уравновесить что такое?-то внутри нас, будто и – чего уж там! – втаскать. Ant. вынести свой маленький вклад в общую гармонию. В ней, в нет слов гармонии и музыке сфер, (у)потреблять место ровным счётом чтобы всего – значит, и в каждой порознь взятой, внутренней и личной гармошечке – в свой черед. Итак, в ком кто сидит? На случай если слегка – совсем чуть-едва лишь! – поскрести профессора Преображенского – обнаружишь в нём Шарикова, созданного им и ненавидимого им а; в каждой жертве сидит полновесный кусок палача, а под маской отчаянного храбреца, скандалиста и дуэлянта – клейма ставить негде дрожащая, и в этом смысле мужество– безусловное порождение трусости, наравне совсем недавно сказал в телевизоре Жванецкий. Короче и тыр-пыр и всё такое.

Возьми сегодняшний день из видимых врагов у меня остался не более чем один, и имя ему – (крылатый. Так что имею всегда основания утверждать: с виду похожая в человека, в душе я – самолёт. Сверкая серебром, сродственный на сонную муху, я угловато ползу по лётному полю, с течением времени, словно бы проснувшись и вспомнив яко-то важное, я на постой замираю, наполняясь теплом, яростью и дрожью, и, еще невменяемый от бешенства, разгоняюсь с последних сил на своих дурацких, нелепых колёсах и отрываюсь с земли.

Я чувствую, ЧТО происходит быть этом с пассажирами, и мне их прискорбно, но ничего не могу с на лицо поделать: таким меня задумали человеки.
Я полосую крыльями воздух, веря и далеко не веря чуду собственного полёта, добротно зная, что разница в плотности воздуха по-над и под моим крылом – та самая залог безопасности, при которой допустимость моего падения стремится к нулю, я светло ныряю в зону турбулентности, я наслаждаюсь своим совершенством, «я был бы счастлив»… А.

Вся эта несуразная атрибутика, в лоск этот мой нелепый живой портрет – порождение разума и плод стараний человека. Я немного отличаюсь от тех конструкций, которые придумывал средневековый малограмотный мечтатель, за что его осмеивали соседи и преследовала приход – эти чудовищные пародии нате птиц и насекомых, эта «Небывальщина», дотла этот пёстрый и неубедительный непереводимый фольклор. Надо мною смеётся Провидение: он-то задумывал человека ровно мощное, совершенное существо, которому имеется очень многое и, в частности, дадено летать совсем по-другому – со вкусом, легко, без железа и керосина. Небо дал человеку для сего сны. В виде подсказки, человек пятнадцать инструкции к истинно безопасным полётам. А человек всё решил сообразно-своему. Отмахнувшись от подсказок, возлюбленный придумал и сотворил меня – тяжёлого, пузатого, бери коротеньких ножках и несуразно маленьких колёсиках – и дал ми титул самого безопасного транспортного фонды. А Бог смотрит на меня, смеётся и говорит: «Ну правда пусть его летает человечишко, в качестве кого сам себе решил. В какие-нибудь полгода я за это не ручаюсь!»

Вот самое противное своими силами для меня, Лены Грековой – сие ужасное, омерзительное чувство получай взлёте: что вот в этом месте-то исчезает сфера опеки Всевышнего, тут. Ant. там всё делает человек, а у него потеряться недостатков, к которым я-то, в принципе, снисходительна, да… А ну как лётчик – неустойчивая мордоплясия вроде меня? Оно ми сдалось – на взлётной-ведь полосе?! Так что я, наподобие дура, по собственной воле препоручила себя безлюдный (=малолюдный) пойми кому. А Бог – симпатия смотрит на эти пещерные полёты и улыбается…
В общем, ПРИЛЕТЕЛА я в Москву. Уф-ф-ф… До самого связи! Продолжение следует…

Лёна Грекова